А.А. Кокошин о важности заключения сепаратного мира Российской империи с Германией до революции 1917

А.А. Кокошин о важности заключения сепаратного мира Российской империи с Германией до февральской революции 1917 года

     "Поражение России в Первой мировой войне привело к жесточайшей братоубийственной Гражданской войне, стоившей нам огромных жертв... Соответственно, можно утверждать, что возникновение этой войны, участие в ней России "до победного конца" было крайне невыгодно нашей стране.
     В интересах России был бы выход из войны до Февральской революции 1917 года с заключением сепаратного мирного договора с Германией. И этого очень опасались и во Франции, и в Великобритании. И настроения в пользу этого, по ряду свидетельств, имелись.
     В последние годы появились довольно достоверные сведения о том, что убийство Григория Распутина (17(30) декабря 1916 года), склонявшегося к такому миру с Германией, в Петрограде организовала английская разведка. Такой мирный договор был бы для России значительно менее тяжёлым, чем Брестский мирный договор 1918 года, который сам Ленин называл "похабным миром".
     Результатом перенапряжения сил России в Первой мировой войне стал приход к власти леворадикальных социал-демократов (большевиков) во главе с В.И. Лениным, сначала мечтавших о мировой социалистической революции, а позднее поставивших цель построения социализма в одной отдельно взятой стране. Попытка реализации этой цели в предельно сжатые сроки привела к значительным жертвам, в том числе и в силу известных репрессий. Но созданная в СССР к 1941 году промышленная база, советские вооружённые силы, которые обрели после тяжелейших поражений опыт ведения современной войны и должную мощь, сыграли решающую роль в победе антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. В этом огромная историческая заслуга нашего народа, нашей страны".

См.: Андрей Кокошин: Заметки о Первой мировой. Все могло быть иначе // Красная звезда, 5, 6, 7 августа 2014 г.

А.А.Кокошин приводит оценки Г.К.Жукова об оперативно-стратег. внезапности, достигнутой вермахтом

А.А. Кокошин приводит оценки Георгия Константиновича Жукова об оперативно-стратегической внезапности, достигнутой вермахтом в июне 1941 года

     "Крупным пробелом в советской военной науке было то, что мы не сделали практических выводов из опыта сражений начального периода второй мировой войны на Западе. А опыт этот был уже налицо, и он даже обсуждался на совещании высшего командного состава в декабре 1940 года.
     О чем говорил этот опыт?
     Прежде всего об оперативно-стратегической внезап­ности, с которой гитлеровские войска вторглись в страны "Европы. Нанося мощные удары бронетанковыми войска­ми, они быстро рассекали оборону для выхода в тыл противника. Действия бронетанковых войск немцы под­держивали военно-воздушными силами, при этом осо­бый эффект производили их пикирующие бомбардиров­щики.
     Внезапный переход в наступление (выделено А.К.) всеми имеющимися силами, притом заранее развернутыми на всех страте­гических направлениях, не был предусмотрен. Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Б.М. Шапошников, К.А. Мерецков, ни руководящий состав Генштаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день компактными группировками на всех стратегических направлениях.
     Этого не учитывали и не были к этому готовы наши командующие и войска приграничных военных округов. Правда, нельзя сказать, что все это вообще свалилось нам как снег на голову. Мы, конечно, изучали боевую практику гитлеровских войск в Польше, Франции и других европейских странах и даже обсуждали методы и способы их действий. Но по-настоящему все это прочувство­вали только тогда, когда враг напал на нашу страну, бросив   против   войск   приграничных   военных округов свои компактные бронетанковые и авиационные группи­ровки (выделено А.К.).
     Советское правительство делало все возможное, что­бы не давать какого-либо повода Германии к развязыва­нию войны. Этим определялось все".

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В трех томах. Издание 10-е. М.: Изд. АПН, 1990, том 1. С. 323-324.

А.А. Кокошин о дезинформации в военной сфере

     "Дезинформация - это часть усилий по дезориентированию противника, призванная заставлять его совершать ошибки при принятии и реализации решений, - такие ошибки, которые создавали бы явные преимущества для дезинформирующей стороны. То есть дезинформа­ция призвана обеспечить снижение степени психологи­ческой устойчивости противника. Одна из важнейших задач дезинформации — обеспечение внезапности, ко­торая, в свою очередь, должна работать на опережение в действиях, на захват инициативы, на навязывание во­ли противнику.
     Эти усилия являются едва ли не главными в деле по­вышения эффективности в применении вооруженных сил почти каждой страны.
     Внезапность может носить тактический, оператив­ный и стратегический характер.
     Война — «это путь обмана», писал Сунь-Цзы[1]. Так что напрасно М. ван Кревельд считает, что только в наши дни военачальник, который «будет объяснять свое поражение вероломством врага, просто навлечет на се­бя обвинение в глупости»[2]. Вспомним высказывание выдающегося русского полководца М.И. Кутузова в 1812 г. перед его отъездом из Санкт-Петербурга к отступающей перед французами русской армии. Он сказал, что надеется не победить Наполеона, а перехитрить его[3]. И действительно, стратегический об­ман главнокомандующего русской армии сыграл огром­ную роль в победе России в Отечественной войне 1812 г. над опаснейшим противником.

Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. 2-е издание. М.: Изд. НИУ ВШЭ, 2019. С. 183-184.



[1] Сунь-Цзы. Трактат о военном искусстве // Конрад Н.И. Си­нология. М.: Ладомир, 1995. С. 27.
[2] Кревельд М. ван. Трансформация войны / пер. с англ. М.: Аль-пина Бизнес Букс, 2009. С. 203.
[3] Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002. С. 162.

А.А. Кокошин о техносфере и революции в военном деле

     "Новые технологии и системы вооружений появляются не только в результате политико-военных устано­вок соответствующих руководителей и заданий на раз­работку вооружений со стороны военных ведомств. Они во многих случаях являются продуктом развития соб­ственно науки и техники. С организационной точки зрения это означает, что предложения об использовании тех или иных технологий в военных целях, предложения о создании различных систем вооружений, специальной техники (мы имеем в виду не только сугубо военную со­ставляющую национальной безопасности) часто посту­пают военному ведомству, государственному руковод­ству от разработчиков техники, от ученых.
     Развитие техносферы играет большую роль в соз­дании условий для революции в военном деле (РВД). В новой и новейшей истории имели место несколько революций в военном деле. Рассмотрение проблем РВД должно быть частью современной теории войны.
     Революция в военном деле — это многоплановое, многомерное явление, охватывающее военную страте­гию, новые оперативные и тактические формы и спосо­бы ведения вооруженной борьбы, вопросы организации вооруженных сил, управления боевыми действиями, ка­чества личного состава и др. Но при этом едва ли не ве­дущую роль играют военно-технические факторы.
     Структуру большинства революций в военном деле обычно составляют по меньшей мере пять компонентов: 1) новые технологии, средства вооруженной борьбы, си­стемы вооружений; 2) новации в организации вооруженных сил; 3) изменения в формах и способах применения военной 1 силы, в военном искусстве на всех трех его уровнях (стратегия, оперативное искусство, тактика); 4) усилия по обеспечению нового качества личного состава; 5) повыше­ние эффективности управления войсками, силами и сред­ствами.
     Крупнейшей из революций в военном деле остает­ся РВД, связанная с появлением ядерного оружия, обла­дающего целым спектром поражающих факторов. К то­му же применение ядерного оружия может иметь важные вторичные и третичные последствия, в том числе ката­строфические для человеческой цивилизации.
     В период послевоенной истории (1950—1960-е годы) в профессиональных военных кругах активно обсуждалась возможность победы в войнах с применением ядерного оружия. Под влиянием развития разнообразных ядерных боеприпасов и средств их доставки ведение боевых дей­ствий с применением ядерного оружия в тот период стало рассматриваться на всех уровнях военного искусства — стратегическом, оперативном и тактическом.
     Инициатива в этом принадлежала Соединенным Штатам, обладавшим в 1945—1949 гг. монополией на атомное оружие".
     "Возвращаясь к вопросу о революции в военном деле, следует подчеркнуть, что стимулирующее воздействие на развитие первого, существенного, компонента РВД оказала одна из важнейших характеристик ядерного оружия — его неизбирательность. Как уже отмечалось выше, для ядерного оружия характерен широкий спектр поража­ющих факторов. Десятилетиями после Второй мировой войны разработчики вооружений неоднократно пыта­лись это преодолеть. В данном направлении развивались (и развиваются) все виды ядерных боеприпасов и средств доставки — и тактических, и оперативно-тактических, и стратегических; основной тенденцией стало уменьшение мощности боезарядов и повышение их точности, в том числе ради поражения высокозащищенных объектов без какого-либо значительного «побочного эффекта».
     Стремлением уйти от неизбирательности ядерного оружия в значительной мере можно объяснить появле­ние «нейтронных боеприпасов», а также создание раз­ных видов высокоточного оружия (ВТО) в неядерном снаряжении, включая дальнобойные средства.
     Одна из основных тенденций в развитии техносфе­ры, военного дела и военного искусства — постоянное расширение спектра средств и способов вооруженной борьбы: от ядерных боеприпасов мегатонного класса до многообразных нелетальных средств поражения. При этом, разумеется, всем спектром средств вооруженной борьбы обладает ограниченное число государств.
     О превращении определенных научных идей и тех­нологий в те или иные системы вооружений во мно­гих случаях речь шла несколько десятилетий назад, но «прорывы», как правило, откладывались на более позд­нее время. Один из примеров этого — создание управ­ляемых гиперзвуковых летательных аппаратов, подходы к разработке которых делались еще в 1970-е годы (воен­ные эксперты того времени заявляли, что искомое ору­жие потребует НИОКР в течение примерно 10 лет)[1].
     Следует упомянуть возможность появления тех или иных «нетрадиционных» средств — так называемого оружия на новых физических принципах (с учетом того, что эти принципы известны в науке, как правило, уже 40—50 лет и более).
     Вновь и вновь (уже на протяжении ряда десятилетий) встает вопрос об оружии направленной энергии (лазер­ном, радиочастотном и пучковом), о «рельсотронах» (электродинамических ускорителях массы — ЭДУМ), о «радиочастотном оружии» и др. Масштабное примене­ние такого оружия наряду с некоторыми другими «эк­зотическими средствами», как считают некоторые авто­ры, может привести к новой революции в военном деле. Также на протяжении многих десятилетий поднимает­ся вопрос о геофизическом и климатическом оружии[2].
     В 1980-е годы была предпринята попытка сделать ядерное оружие, по словам президента США Р. Рейгана, «бессильным и устаревшим». Имеется в виду весьма масштабная программа НИОКР «Стратегическая обо­ронная инициатива» (СОИ). Планировался перехват, прежде всего на разгонном участке, межконтиненталь­ных баллистических ракет, баллистических ракет стра­тегических подводных лодок (в первую очередь за счет создания боевых космических станций — БКС) с ис­пользованием различных видов лазеров — рентгенов­ских лазеров, эксимерных лазеров, лазеров на свобод­ных электронах, химических лазеров и др. (наряду с ракетами-перехватчиками космического базирования).
     Тогда речь шла об использовании лазеров с выход­ной мощностью в мегаватты и даже десятки мегаватт (для поражения стартующих ракет противника, облада­ющих повышенной стойкостью)[3].
     Цели, которые ставились в рамках СОИ, как извест­но, не были достигнуты. Эта программа при преемни­ках Рейгана перестала существовать в том виде, как это задумывалось рейгановской администрацией. Работы в области ПРО в США продолжались в гораздо более ограниченном объеме. Тем не менее регулярно в США поднимается вопрос о возврате к идее создания косми­ческих эшелонов ПРО на новейшей научно-техниче­ской основе.
     В СССР также велись НИОКР по созданию лазерного оружия космического базирования (проект 17019 «Скиф», головная организация по созданию лазерного комплекса — НПО «Астрофизика»). Но «Астрофизика» задерживала создание лазера мощностью в несколько мегаватт, который можно было бы вывести в космос. Решено было использовать созданную для «Скифа» установку с газодинамическим лазером (на углекислом газе) в 1 мВт, который был разработан для установки на самолетах Ил-76 другой советской организацией. Выводить в космос эти аппараты должны были ракеты «Протон-К» (на экспериментальном этапе), затем орбитальные корабли «Буран»[4].
     В США уже на протяжении довольно длительного времени ведется разработка корабельных комплексов лазерного оружия для поражения малоразмерных воздушных це­лей и противоракетной обороны на дальности лишь 2—3 км (только при благоприятных погодных условиях) — не на тысячи километров, как говорилось о потенциальных ла­зерных системах для задач ПРО и для противоспутнико­вого оружия в 1980-е годы в США и в СССР. Это проекты «ЛаВС», «ТЛС», «Мад».
     В рамках проекта «ЛаВС» используются, в частно­сти, шесть коммерческих лазеров (с активной средой в виде оптоволокна, активированного иттербием). Лучи этих шести лазеров сводятся методом некогерентно­го сложения в общей системе наведения и слежения. Мощность выходного излучения прототипа комплек­са «ЛаВС» составляет 33 кВт. Этот комплекс призван действовать совместно с давно имеющимся на воору­жении кораблей ВМС США 20-миллиметровым оруди­ем МК 15[5].
    Для сухопутных войск создается мобильная демон­страционная установка «ХЕЛ-МД» для поражения с 10 кВт лазером. На следующем этапе должна быть до­стигнута мощность этого лазера в 50—60 кВт; предпо­лагается, что прототип «боевого образца» будет создан к 2022 г. (100 кВт). Для задач ПРО Минобороны США изу­чает возможность использования твердотельных и газо­вых лазеров (на парах щелочных металлов) мощностью в 200—300 кВт, устанавливаемых на высотных беспилот­ных аппаратах типа «Рипер». Первые лабораторные об­разцы такого рода лазеров имеют выходную мощность 34 кВт и 10 кВт. На базе подобного рода средств (с мощ­ностью в несколько десятков кВт) планируется создание средств высокоточного сопровождения баллистических ракет[6].

Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. 2-е издание. М.: Изд. НИУ ВШЭ, 2019. С. 39-40, 61-62.



[1] Ануреев И.И., Бондаренко В.М., Возненко В.В. Научно-техниче­ский прогресс и революция в военном деле / под ред. проф., ген.-полк. Н.А. Ломова и др. М.: Воениздат, 1973. С. 47-50.
[2] Сухих К. Точка в войне // Военно-промышленный курьер. 2017. №47(711). С. 5.
[3] Белоус B.C. ПРО США: мечты и реальность. М.: Националь­ный институт прессы, 2001. С. 96—97.
[4] Лантратов К. «Звездные войны», которых не было. Январь 2005. С. 2—4. <http://www.buran.ru/other/skif-lan.pdf> (дата обращения — 24.07.2017).
[5] Фомкин Н. Разработка в США комплексов лазерного оружия // Зарубежное военное обозрение. 2017. № 4. С. 34—37.
[6] Там же.

А.А. Кокошин о "трении войны" и "тумане войны" К.фон Клаузевица

     "Огромное значение для понимания войны как сфе­ры неопределенного и недостоверного имеет фено­мен введенного Клаузевицем понятия трение войны. Клаузевиц справедливо подчеркивал, что «трение —это единственное понятие, которое в общем отличает действительную войну от войны бумажной»[1]. Иными словами, на войне от задуманного до реализуемого на деле может быть огромная дистанция. Осознание наличия трения необходимо для понимания сущности вой­ны; одним из элементов трения является опасность, другим — физическое напряжение. А.А. Свечин, гово­ря о трении войны, писал, что оно «уменьшает все до­стижения, и человек оказывается далеко позади постав­ленной цели»[2]. Под влиянием трения войны боевые действия часто становятся малоуправляемым и даже неуправляемым процессом. Источником трения вой­ны являются, безусловно, психологическое напряже­ние, стрессы. Очевидно, что поведение человека, малых и больших групп людей в условиях стресса способству­ет повышению вероятности ошибки. Играют большую роль и различия в характерах людей, их темпераментах, в уровнях профессиональной подготовки, в культуре взаимоотношений и проч.
     Совокупность источников трения войны обычно «оказывается больше их простой суммы, поскольку од­ни виды трения взаимодействуют с другими, что еще больше ухудшает результат»[3].
     На преодоление трения войны направлены огром­ные силы на всех уровнях военного искусства — стра­тегии, оперативного искусства (оператики), такти­ки. В частности, это относится к совершенствованию средств контроля за выполнением принимаемых реше­ний, к совершенствованию разведки, обработки и ана­лиза получаемых данных о противнике и др. Все более важную роль при этом в современных условиях приоб­ретает использование методов анализа «больших дан­ных» применительно к многомерным политико-воен­ным проблемам и ситуациям.
     Трение войны «всюду приходит в соприкосновение со случайностью и вызывает явления, которые заранее учесть невозможно, так как они по большей части случайны»12. Всегда существует опасность случайных инцидентов, рас­ширяющих масштабы конфликта. Особенно это опасно во взаимоотношениях между ядерными державами, в том числе и в мирное время (такие инциденты возникали, в частности, в ходе Карибского кризиса 1962 г., уроки кото­рого остаются актуальными и сегодня).
     Информационно-коммуникационные процессы на войне обладают повышенной степенью сложности. Клаузевиц (и целый ряд военных историков различных периодов) справедливо отмечал, что многие донесения, которые получает командование, противоречат друг дру­гу. Немало бывает и ложных донесений, а «основная их масса малодостоверна»; в силу ложности многих изве­стий «человеческая опасливость черпает из них матери­ал для новой лжи и неправды»[4]. Разумеется, в конкрет­ной войне степень достоверности донесений зависит от разведывательных возможностей той или иной сто­роны (в том числе в немалой степени от аналитических возможностей разведки и штабов в целом), от надежно­сти систем боевого и политического управления — как организационных, так и технических их компонентов. Зависит она, разумеется, и от профессионализма ко­мандного состава всех уровней.
     Клаузевиц писал, что военная машина «в основе своей чрезвычайно проста», в силу чего кажется, что «ею легко управлять»; но «ни одна из ее частей не сделана из целого куска», напротив, «все решительно составлено из отдельных индивидов, испытывающих трение по всем направлениям»[5].
     Современные военные машины основных госу­дарств уже давно отнюдь не просты; наоборот, они ста­новятся все более сложными человеко-машинными ор­ганизмами с многочисленными «интерфейсами». Эти машины требуют тщательной отработки на научной ос­нове вопросов управления ими. Но во главе каждого из компонентов военных машин остаются люди, те же «от­дельные индивиды», которых имел в виду Клаузевиц, со всеми их психологическими, умственными и физи­ческими особенностями. В силу этого «человеческий фактор» остается важнейшим в обеспечении эффективности военных машин — равно как и в управлении на политико-военном уровне.
     К сожалению, понятие «трение войны» в послевоен­ные десятилетия практически исчезло из отечественных военно-научных трудов, хотя еще в конце 1930-х годов его можно было встретить даже в засекреченных в то время документах Наркомата обороны СССР, Генштаба РККА. Отсутствие учета фактора трения войны снижает цен­ность многих военно-научных разработок.
     Не меньшее значение для понимания природы вой­ны как сферы неопределенного, недостоверного имеет введенное в оборот Клаузевицем понятие туман войны. Клаузевиц писал, что «война — область недостоверно­го; три четверти того, на чем строится действие на вой­не, лежит в тумане неизвестности»[6].

     Можно предположить, что понятие «туман войны» Клаузевиц заимствовал у крупного французского пол­ководца XVIII в. Морица Саксонского (его, в частности, высоко ценил русский военный гений А.В. Суворов), который писал, что «война — это наука, насыщенная ту­манностями, не позволяющими двигаться уверенно»[7].
     Клаузевиц отмечал, чтобы увидеть сквозь этот «ту­ман» то, что необходимо, чтобы «вскрыть истину, тре­буется прежде всего тонкий, гибкий, проницатель­ный ум»[8]. В современных условиях тонким, гибким и проницательным умом должны обладать прежде всего должностные лица соответствующих штабов, тех орга­нов, которые готовят варианты решений для команду­ющих и командиров разных уровней. Развивая эту тему, Клаузевиц писал: «Недостоверность известий и предпо­ложений — постоянное вмешательство случайности — приводит к тому, что воюющий в действительности сталкивается с совершенно иным положением вещей, чем он ожидал; это не может не отражаться на его плане или, по крайней мере, на тех представлениях об обста­новке, которые легли в основу этого плана»[9].
     К теме недостоверности сведений, которыми пользу­ются при принятии решений на войне, Клаузевиц обра­щается не раз в своем главном труде, чтобы еще более от­тенить сложность ведения реальных боевых действий в условиях дефицита достоверных данных. Говоря о тумане войны, Клаузевиц употребляет и понятие полумрак.
     Вот его слова: «Наконец, своеобразное затрудне­ние представляет недостоверность данных на войне; все действия ведутся до известной степени в полумраке; к тому же последний нередко, подобно туману или лунно­му освещению, создает иллюзию преувеличенного объ­ема и причудливых очертаний»[10].
     Туман войны наряду с трением войны остаются весьма удачными метафорами для теоретического осмысления войны как специфического общественно-политического явления. Причем оба эти понятия обладают значитель­ной прикладной ценностью — не только для военачальников, но и для государственных руководителей, которые при принятии политических решений должны представ­лять себе всю степень сложности практической реализа­ции военной машиной, подчиненной государственному руководству, соответствующих политических установок.
     Понятие «туман войны» вполне может быть отнесе­но как к оценке того, что происходит у противника (чем призвана заниматься, в частности, разведка), так и к то­му, что происходит в собственных вооруженных силах, особенно в тех их компонентах, которые непосредствен­но выполняют боевые задачи.
     Особенно высокой степенью неопределенности (и недостоверности) может характеризоваться война с применением ядерного оружия. Это связано с выделе­нием огромных объемов энергии, с разнообразными по­ражающими факторами ядерных взрывов, с вторичны­ми и третичными последствиями применения ядерного оружия, с огромными людскими жертвами, с разруше­нием материальных основ современной цивилизации, как уже говорилось в этой работе. Высокой степенью неопределенности характеризуется возможность нане­сения «обезоруживающих» контрсиловых ударов, в том числе с массированным использованием высокоточного обычного оружия и средств ПРО, о чем в последние го­ды говорится в ряде публикаций американских авторов.
     Рассеиванию тумана войны в немалой степени спо­собствует заблаговременное изучение и противника и самого себя. Здесь уместно вспомнить соответствующие тезисы трактата Сунь-Цзы. Знай себя и врага: именно это положение трактата Сунь-Цзы выделено в «Новой Энциклопедии Британика» как главный элемент его учения[11]. Можно отметить, что требование рациональ­­но, как можно более трезво оценивать свои силы и си­лы противника весьма рельефно присутствует в трактате «Краткое изложение военного дела» римского военного теоретика конца IV — начала V вв. Вегеция (на что обра­тил внимание А.А. Свечин)[12].
     Глубокое знание и себя и своего противника — вро­де простое и даже элементарное условие. Однако на де­ле его выполнение сопряжено с большими трудностями; требуются значительные, а подчас и огромные усилия для принятия разведывательных, интеллектуальных, оп­тимальных организационно-управленческих решений, в том числе меры по контролю за исполнением принятых решений. Реализация этих задач требует определенных психологических установок и волевого начала.
     В крупных государствах имеются «военные маши­ны» (а это во многом крупные бюрократии), в которых изучением противника занимается один сегмент бюро­кратии, а за знание «самого себя», собственных воору­женных сил отвечают другие ее сегменты. При этом во­просами возможностей государства применительно к проблемам войны и мира (особенно вопросами военно­экономических возможностей, устойчивости политиче­ской системы, элитного и массового общественного со­знания и др.) в значительной мере занимаются органы вне военного ведомства.

     Развивая идеи Сунь-Цзы, Мао Цзэдун писал: «Есть люди, которые способны хорошо познавать себя и не­способны познавать противника; другие способны по­знавать противника, но неспособны познавать себя. Ни те, ни другие не способны справиться с изучением и практическим применением законов ведения войны»[13].
     Мысли Сунь-Цзы и Мао повторяет уже упоминав­шийся современный израильский военный теоретик М. ван Кревельд: «Первичное условие достижения успе­ха состоит в способности угадывать мысли противника и угадывать свои собственные»[14].
     Точное знание себя и своего противника предпола­гает трезвое, четкое понимание сильных и слабых мест и в своих вооруженных силах, и в вооруженных силах противника, в его экономической и научно-техниче­ской базе, в возможностях политико-дипломатическо­го и информационно-пропагандистского обеспечения применения военной силы и др. Знание «самого себя» в стратегическом управлении не менее важно, чем знание противника, а иногда и более важно. В силу психологи­ческих особенностей подавляющему большинству лю­дей легче трезво оценивать других, чем самих себя. Это свойственно и многим крупным личностям — полити­кам, военачальникам.
     Древний китайский философ Лао-Цзы (по оценкам мно­гих специалистов, современник Сунь-Цзы и Конфуция) от­мечал познание самого себя как более высокий уровень знания по сравнению с познанием других людей: «Знающий людей благоразумен. Знающий себя просвещен. Побеждающий лю­дей силен. Побеждающий самого себя могущественен»[15].

Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. 2-е издание. М.: Изд. НИУ ВШЭ, 2019. С. 39-40, 61-62.



[1] Клаузевиц К. О войне. Пер. с нем. Т. I. М.: Воениздат, 1937. С. 104.
[2] Цит. по: Кокошин А.А. Выдающийся российский военный тео­ретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М.: Изд-во Московского университета, 2013. С. 364.
[3] Люттвак Э. Стратегия. Логика войны и мира / пер. с англ. М.: УДП, 2012. С. 27.
[4] Клаузевиц К. Указ. соч. Т. I. С. 102-103.
[5] Там же. С. 103-105.
[6] Там же. С. 783.
[7] Мориц Саксонский. Теория военного искусства. М.: ЗАО Центр полиграф, 2009. С. 26.
[8] Клаузевиц К. Указ. соч. Т. I. С. 78-79.
[9] Там же. С. 79.
[10] Там же. С. 130.
[11] Sun Tsu // The New Encyclopedia Britannica. Macropaedia. Ready Reference. Encyclopedia Britannica Inc. Vol. 11. Chicago; L., etc., 2003. Р. 389.
[12] См.: Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М.: Академи­ческий проект; Жуковский: Кучково поле, 2002. С. 84.
[13] Мао Цзэ-дун. Избранные произведения: в 4 т. / пер. с кит. М.: Изд-во иностранной литературы, 1953. Т. 2. С. 325.
[14] Кревельд М. ван. Указ. соч. С. 183.
[15] Лао-Цзы. Дао Дэ Цзин // Древнекитайская философия. Со­брание текстов: в 2 т. Т. 1 / ред. колл. В.Г. Буров, Р.В. Вяткин, М.А. Титаренко. М.: Мысль, 1978. С. 25.

Академик А.А. Кокошин, генерал армии Ю.Н. Балуевский и генерал-полковник В.Я. Потапов о тенденциях

Академик А.А. Кокошин, генерал армии Ю.Н. Балуевский и генерал-полковник В.Я. Потапов о современных тенденциях в применении военной силы и в военном искусстве

     "Военная сила остается исключительно важным инструментом внешней политики значительной части государств, особенно тех, которые занимают наиболее видное положение в иерархии субъектов мировой политики. При этом боевое и небоевое применение военной силы приобретает все более многомерный, многоплановый характер. Огромную роль в международных отношениях играет прямая и скрытая угроза в применении военной силы на всех уровнях военного искусства – на стратегическом, оперативном и тактическом.
     Применение военной силы в войнах и в вооруженных конфликтах, в операциях по принуждению к миру, в миротворческих операциях все более тесно переплетается с одновременными активными действиями в информационно-пропагандистской сфере (в т.ч. с ведением «психологической войны»), с дипломатией, с разнообразными мерами экономического порядка (включая оказание гуманитарной и экономической помощи в зоне конфликта), с действиями сил специальных операций. По обоснованному мнению начальника Главного оперативного управления Генерального штаба Вооруженных сил России А.В. Картполова, "эффект от информационного воздействия может быть сопоставим с результатами крупномасштабного применения войск и сил"[1].
     Возрастает роль оборонительных и наступательных действий в киберпространстве, включая проведение боевых киберопераций, нанесения киберударов. Это все более осложняет стратегическое управление (руководство), обеспечение оптимального распределения во времени и пространстве всех усилий, связанных с применением военной силы для получения необходимого политического результата. Очевидно, что отработанные в предыдущие десятилетия методы, приемы управления по цепочке политика – военная стратегия – оперативное искусство – тактика требуют значительно модернизации, коррекции. – Можно со всей определенностью говорить о росте политизации, социализации и информатизации в применении военной силы.
     Применение военной силы осуществляется теми или иными государствами в условиях серьезных ограничений, носящих и военно-технический, политический, экономический, гуманитарный и правовой характер. Среди ограничителей по масштабам и характеру применения военной силы в современной мировой политике выступает взрастающая взаимозависимость ее главных акторов. Происходит как бы «уплотнение» взаимодействия государств и негосударственных акторов в политической, гуманитарной, информационной, социальной и, конечно, в финансово-экономической сферах.
     Рост взаимозависимости государств и негосударственных акторов мировой политики и мировой экономики составляет основу процессов глобализации. Как справедливо отмечает генерал армии М.А. Гареев в своей работе по характеру будущих войн, изолироваться от процессов глобализации нельзя[2]. При этом глобализацию необходимо рассматривать и как реальный процесс, происходящий в мире, и как определенную (весьма агрессивную) идеологию, в немалой степени имеющую деструктивный характер для многих государств и обществ.
     Важный вопрос в современной системе мировой политики – избирательность или неизбирательность применения различных сил и средств. Применение военной силы со значительным «сопутствующим ущербом» (по терминологии вооруженных сил США) ведет к дополнительному осуждению во многих странах; в ряде случаев наличие значительного «сопутствующего ущерба» может привести к обратному по сравнению с ожидаемым политическому эффекту.
     "Академики Н.А. Симония и А.В. Торкунов обоснованно пишут: «совре­менный мир не глобален (как утверждают некоторые западные и российские эксперты), а представляет собой симбиоз около двух сотен неодинаковых стран с разным уровнем формационного, то есть социального и экономическо­го, развития»[3]. У каждой страны в зависимости от ее положения в мировой экономике и мировой политике есть собственные экономические и политиче­ские интересы национальной безопасности, в том числе в ее военном измерении. При этом число государств, обладающих не фор­мальным, а реальным суверенитетом, в современном мире остается, как и в прошлые десятилетия, незначительным[4].
     "Современная операция тоже во все большей мере должна быть предметом не просто «свободной творческой деятельности полководца», а и результатом огромной аналитической работы, работы по ее подготовке, по ее планированию, в т.ч. с применением научных знаний. Так что термин оперативное искусство следует признать не совсем адекватным. Представляется, что в современных многомерных политических, экономических, информационных и социокультурных условиях применения военных силы стоит вопрос о политическом управлении не только военной стратегией (стратегическими действиями), но и о таком управлении операциями (боевыми действиями).
     Не только военная стратегия, но и непосредственно политика в современных условиях может ставить задачу на проведение операций в том числе сравнительно небольшими контингентами войск (тактическими группами), вплоть до нескольких батальонов (и сопоставимого количества ударных авиационных средств, средств ПВО, военно-морских средств) в условиях ограниченных по политическим целям и пространственному размаху боевых действий.
     Одной из важнейших функций управления является контроль – над положением в том числе, своих войск, над тем, как поняты отданные приказы, как инициативные действия нижестоящих командиров вписываются в общую предписанную линию поведения и т.п. Во многих случаях доступные технические средства в принципе могут решать многие задачи контроля, причем не только для руководства военного ведомства, Генштаба, но и для высшего государственного руководства страны, для целого ряда фигур, входящих в команду «интегрального полководца». Это относится, в том числе, к лицам, несущим основную ответственность за политико-дипломатическое и информационно-пропагандистское обеспечения применения военной силы".
     "В современных условиях то, что считалось тактическим уровнем действий, может иметь непосредственное военно-стратегическое и даже политическое значение. Тем более это относится к уровню оперативного искусства.
     Еще раз следует обратить внимание на сокращение сроков боевых операций и вытекающие отсюда требования ко всем компонентам военной машины и к политико-военному руководству страны. (Отметим, что речь должна идти именно о политико-военном руководстве», как это часто используется в отечественной литературе по проблемам оборонной безопасности. – Это должно опираться на четкое понимание примата политики по отношению к военной стратегии, военному делу в целом.) Происходит усиление возможностей командования (вплоть до высшего государственного руководства) контролировать действия сво­их сил вплоть до низового тактического звена (разумеется, при наличии высоко устойчивых к вешнему воздействию, защищенных средств связи и наблюдения за обстановкой).
     В современных условиях действия батальона, ро­ты и даже менее крупного элемента боевых порядков может (и должно в ряде случаев) в зависимости от конкретной политико-военной ситуации оказаться предме­том внимания высшего руководства страны; их успех или неуспех может привести к значительным полити­ческим результатам — как положительным, так и отри­цательным. Здесь снова  представляется важным вернуться к вопросу о контроле как исключительно важном компоненте управления (руководства). Наличие такого контро­ля во многих случаях позволяет в том числе избежать потерь от тех или иных собственных средств, особенно при взаимодействии ударной авиации и пехоты, и обеспечить минимальные размеры «сопутствующего ущер­ба» для гражданского населения, оказавшегося в зоне боевых действий. Представляется, что функция контроля у нас во многом остается недооцененной в нашей теории и практике управления.
     Ряд отечественных специалистов (и прежде всего генерал-майор В.А. Золотарев) небезосновательно от­мечают, что в реальных российских условиях, с учетом всех наших традиций в военном деле и в управлении в целом, усиление функции контроля на тактическом и оперативном уровнях может реали­зоваться в такой форме, что это приведет к сковыванию инициативы командующих и командиров. В связи с этим сама концепция контроля применительно к на­шим условиям требует дополнительной проработки, с тем чтобы контроль не носил жесткого и прямолиней­ного характера. Реализация узко понимаемой функции контроля может усилить боязнь подчиненных перед ли­цом вышестоящих начальствующих лиц, а объект конт­роля постарается переложить на них ответственность. В связи с этим сама концепция контроля применительно к нашим условиям требует дополнительной проработки, с тем чтобы контроль не носил жесткого и прямолинейного характера.
     Опять же отметим, что это не сугубо военная, а политико-военная проблема, требующая соответствующего технического оснащения и специальных организационных решений (беспилотные летающие аппараты, дополнительные каналы передачи информации и средства ее обработки, программные продукты, средства отображения информации и др.).
     Одновременно возрастает значение наличия у нижестоящих командиров инициативности (основанной на высоком уровне профессионализма) при выборе не только способов действий, но и средств, которые традиционно были вне компетенции не только, например, командира батальона, но даже командования бригады или дивизии (удары фрон­товой истребительно-бомбардировочной авиации, крылатых ракет большой дальности, запускаемых с тяжелых бомбарди­ровщиков, многоцелевых подводных лодок, надводных ко­раблей и т.п.). Фактически классические тактические действия обретают компоненты, присущие уровню оперативного искусства, а в ряде случаев и уровня стратегических действий.
     ..."использование информационных технологий для ускорения циклов разведки, адекватного проецирования сил на удаленный театр войны, сокращения времени переброски войск, планирования операций и нанесения высокоточных ударов огневыми и иными средствами воздействия во многом изменяет характер современной операции (боевых действий".
     "Высокая результативность действий в соответствии с такого рода концепциями достигается прежде всего благодаря следующим компонентам: опережающим противника циклам разведки; адекватностью разведывательных данных об обстановке ре­альному состоянию боевого пространства ТВД; проведением массированных информационных операций (киберопераций, психологических операций) и применением сил специального назначения (команд спецназа) для вывода из строя объектов критической инфраструктуры; избирательным ударам высокоточного оружия".
     "Сегодня все более превалирующим принципом ведения боевых действий, как показывает детальное изучение сред­несрочных, долгосрочных и сверхдолгосрочных тенденций в развитии военного дела, становится мобильность (страте­гическая, оперативная, тактическая). Мобильность в реальных действиях вооруженных сил раз­ных государств — это более важный фактор, чем сосредото­чение сил на направлении главного удара, а в ряде случаев даже заменяет последнее. Значение фактора мобильности сил в тактическом и оперативном масштабах подчеркивалось в советских разработках по теории «глубокого боя» и «глубокой операции», соответственно, в нашей стране в 1920-1930-е гг. Мобильность была предметом особого внимания в вермахте нацистской Германии со ставкой на танко­вые и моторизованные части и соединения при исключительно плотной поддержке их авиацией (особенно пикирующими бом­бардировщиками).
     Мобильность в сочетании с единым информационным по­лем (и соответствующей системой оперативной и боевой под­готовки, экипировкой и оснащением военнослужащих и боевых групп) позволяет вести многоочаговые боевые действия в диспергированных (разрешенных) боевых порядках, расфокусируя внимание противника. (Тенденцию к разрежеванию боевых порядков весьма рельефно в свое время отметил генерал-фельдмаршал Альфред фон Шлиффен, возглавлявший длительное время в конце XIX - начале ХХ в. германский Генеральный штаб.
     В современной войне без сплошных линий фронта, с «многоочаговостью» боевых действий возрастает удельный вес сил и средств для проведения спецопе­раций, которые берут на себя ряд задач прежде прису­щих сухопутным силам. Именно в частях спецназа проявляется особая ценность каждого бойца, что явля­ется одной из важнейших характеристик современного военного дела, в котором, как никогда, на первое место ставится качество личного состава. В этой связи необхо­димо ввести в соответствующие наставления и боевые уставы понятия специальных действий (операций) как нового вида боевых действий.
    Значительно возросла «объемность» («трехмерность») боев и операций — за счет роли воздушных средств поражения (включая разведывательно-ударные беспилотные аппара­ты (БЛА)), воздушных и космических средств разведки, це­леуказания, связи, использования вертолетов и самолетов для переброски различных подразделений, частей и т. п. и десан­тирования. Для нашей страны с ее необъятными просторами, разнообразием условий ведения боевых действий и задач для воору­женных сил все виды мобильности имеют особое, чрезвычай­ное значение, не до конца осознанное даже в нашем экспертном сообществе.
     Стратегическая и оперативная мобильность часто зависят от политических факторов и обстоятельств, либо обеспечивающих усло­вия для реализации военных возможностей по мобильности, либо препятствующих этому.

Кокошин А.А., Балуевский Ю.Н., Потапов В.Я. О соотношении компонентов военного искусства в контексте трансформации мирополитической системы и технологических изменений. М.: URSS, 2015. С. 21-27, 108-117.



[1] Картополов А.В. Уроки военных конфликтов, перспективы развития средств и способов их ведения. Прямые и непрямые действия в современных международных конфликтах // Вестник Академии военных наук, 2015. № 2 (51). С. 29.
[2] Гареев М.А. Характер будущих войн // Право и безопасность, № 1-2, июль2013. – [электронный ресурс] URL: dpr.ru. Дата обрадщения 15.06.2015.
[3] Симония Н., Торкунов А. Глобализация и проблема мирового лидерства // Международная жизнь, 2013. № 3. С. 23.
[4] См.: Кокошин А.А. Реальный суверенитет   в современной мирополитической системе. М.: УРСС. 2005.

А.А. Кокошин о теории и практике сдерживания и психологической составляющей сдерживания

        "Вооруженные силы создаются для войны; и даже когда они служат средством сдерживания (сдерживания посредством устрашения), они должны демонстриро­вать свою способность вести войну в различных формах и масштабах. Это относится к неядерному и ядерному сдерживанию. При этом возникают очень сложные ди­леммы и парадоксы, которые требуют исключительно глубокой проработки, рационального осмысления как на государственно-политическом, так и на военно-стра­тегическом уровне".
        "Сдерживание в значительной мере — угроза применения силы в ответ на применение силы оппонента (хотя оно и не сво­дится к демонстрации убедительности такой угрозы). Сдерживание означает не просто готовность ответить насилием на насилие (предпочтительно тщательно дозированным). Оно призвано предотвратить попытки та­кого насилия другой стороны, подействовав на приня­тие ею решений, в том числе с учетом иррациональной составляющей. При этом еще раз отметим, что одна из задач сдерживания — предотвращение не только большой войны, но и сравнительно локальной (ограничен­ной) войны ради того, чтобы эта война не переросла во взаимоуничтожающую войну с оружием массового поражения.
        В ядерном стратегическом сдерживании на поверх­ности находится материальная военно-техническая со­ставляющая. Это в первую очередь ядерные боезаря­ды и различные средства их доставки, а также системы предупреждения о ракетном нападении и системы кон­троля космического пространства, системы ПРО и т.п. Но имеется также операционная и информационная со­ставляющие.
        Целям сдерживания служит и демонстрация достижений в НИОКР, в разработке перспективных систем вооружений".
        "Внимание в осуществлении стратегического сдер­живания следует сосредоточить на психологической со­ставляющей. То есть мало иметь малоуязвимые силы и средства стратегического сдерживания (не забывая об СПРН и СККП). Надо умело их представлять — с по­ниманием психологии оппонента, в том числе с пони­манием радикальных различий в групповой и индивидуальной психологии. Демонстрировать возможности ядерных сил и средств и демонстрировать свои наме­рения нужно, подавая необходимые сигналы как про­тивной стороне конфликта, так и тем акторам мировой политики, которые находятся вне его, но могут играть значительную роль при его разрешении. Очевидно, что при этом огромное значение имеет умелое, тщательно выверенное, дозированное использование СМИ, информационного пространства, в том числе киберпространства.
        Сдерживание вообще может носить как симметрич­ный, так и асимметричный характер (и смешанный). Одна из задач эффективного сдерживания — предот­вращение эскалационного доминирования другой стороны в условиях конфликтных и кризисных ситуаций. Оно должно осуществляться с учетом особенностей каждого конкретного потенциального противника («оп­понента») на основе глубокого изучения характеристик противника: стереотипов его мышления, его стратеги­ческой культуры, его идентичности, понимания процес­са принятия решений противником, личностных осо­бенностей того или иного руководителя, военачальника и на основе понимания его мышления, рациональной и иррациональной составляющих, психологических осо­бенностей — в духе требований Сунь-Цзы и Клаузевица. Сдерживание может включать и ограниченные, строго выверенные военные акции, предпринимаемые для то­го, чтобы более четко обозначить «красные линии».
        Не только военными средствами может обеспечиваться сдерживание, но и угрозой «экономической войны», блокады, угрозой других жестких мер в от­ношении «оппонента» еще до порога применения вооруженных сил.

См.: Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. М.: Изд. НИУ ВШЭ, 2019. С. 166-167, 180-181.

А. Кокошин приводит слова А.М. Василевского о внезапности в начале Великой Отечественной войны

        ..."Советской стране  удалось многое сделать в годы и месяцы, непосредственно пред­шествовавшие войне. Об атом свидетельствовали и невиданные в мире успехи в области экономики, и мудрые шаги во внешней политике. Народ, руководимый партией, не терял времени зря: укреплял обороноспособность Родины, гото­вился к неизбежной схватке с врагом. Но, как и всякое боль­шое несчастье, война обрушилась внезапно (выделено А.К.). Фашистские орды вероломно вторглись на нашу землю".
        "В июне 1941 года в Генеральный штаб от оперативных отделов западных приграничных округов и армий непре­рывно шли донесения одно другого тревожнее. Сосредоточе­ние немецких войск у наших границ закончено. Противник на ряде участков границы приступил к разборке поставлен­ных им ранее проволочных заграждений и к разминированию полос на местности, явно готовя проходы для своих войск к нашим позициям. Крупные танковые группировки немцев выводятся в исходные районы. Ночами ясно слышен шум массы танковых двигателей.
        Все работники нашего Оперативного управления без ка­ких-либо приказов сверху почти безотлучно находились в те дни на своих служебных местах".

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1973. С. 120.

Академик А. Кокошин приводит высказывания Маршала Советского Союза А.М. Василевского

        ..."В августе 1940 года на должность начальника Генерального штаба вместо Б. М. Шапошникова был назначен генерал армии К.А. Мерецков.
        О том, что предшествовало перемещению Б. М. Шапош­никова, я знаю со слов Бориса Михайловича. Как он расска­зывал, И. В. Сталин, специально пригласивший его для этого случая, вел разговор в очень любезной и уважительной фор­ме. После советско-финского вооруженного конфликта, ска­зал он, мы переместили Ворошилова и назначили наркомом Тимошенко. Относительно Финляндии вы оказались правы: обстоятельства сложились так, как предполагали вы. Но это знаем только мы. Между тем всем понятно, что нарком и на­чальник Генштаба трудятся сообща и вместе руководят Вооруженными Силами. Нам приходится считаться, в частности, с международным общественным мнением, особенно важ­ным в нынешней сложной обстановке. Нас не поймут, если мы при перемещении ограничимся одним народным комис­саром. Кроме того, мир должен был знать, что уроки кон­фликта с Финляндией полностью учтены. Это важно для того, чтобы произвести на наших врагов должное впечатле­ние и охладить горячие головы империалистов. Официальная перестановка в руководстве как раз и преследует эту цель.
        А каково ваше мнение? — спросил Сталин.
        Исключительно дисциплинированный человек, Борис Ми­хайлович ответил, что он готов служить на любом посту, куда его назначат. Вскоре на него было возложено руководство созданием оборонительных сооружений, он стал заместите­лем наркома обороны и направлял деятельность Главного военно-инженерного управления и управления строительства укрепленных районов.
        Для нас, работников Генштаба, причина перевод Б. М. Шапошникова на другую должность осталась непонятной. Не скрою, мы очень сожалели об этом. Каждый из нас отлично сознавал, какой весомый багаж ценных знаний, осо­бенно в области оперативного искусства, и какой богатейший опыт штабной службы приобрели мы, работая с Борисом Михайловичем и повседневно учась у него".

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1973. С. 106-107.

А.А.Кокошин приводит высказывания А.А.Свечина о значении теории в его фунд-ном труде "Стратегия"

        "Мы рассматриваем современную войну, со всеми ее возможностями, и не стремимся сузить нашу теорию до наброска красной советской стратегической доктрины. Обстановку войны, в которую может оказаться втянутым СССР, пред­видеть необычайно трудно, и ко всяким ограни­чениям общего учения о войне надо подходить крайне осмотрительно. Для каждой войны надо вырабатывать особую линию стратегического по­ведения, каждая война представляет частный случай, требующий установления своей особой логики, а не приложения какого-либо шаблона, хотя бы и красного. Чем шире охватит теория все содержание современной воины, тем скорее придет она на помощь анализу данной обстановки. Узкая доктрина, может быть, будет более путать наше мышление, чем ориентировать его ра­боту. И надо не забывать, что только маневры бывают односторонними, а война представляет всегда явление двухстороннее. Надо иметь воз­можность охватить войну и в представлении про­тивной стороны, уяснить себе ее стремления и ее цели. Теория может принести пользу, только поднявшись над сторонами, проникшись полным бесстрастием; мы избрали этот путь, несмотря на негодование, с которым встречают некоторые наши молодые критики избыток объективности, "позу американского наблюдателя" в военных вопросах"...
        ..."Человек познает, лишь различая"... (выделено А.К.).
        "Особенно умышленная односторонность про­ведена в изложении политических вопросов, за­трагиваемых в настоящем труде очень часто и играющих в нем крупную роль. Более глубокое ис­следование привело бы, вероятно, автора к сла­бому, банальному повторению тех сильных и яр­ких мыслей, которые с огромным авторитетом и убедительностью развиты в трудах Ленина и Ра-дека, посвященных войне и империализму. Наша авторитетность в вопросах современного толкова­ния марксизма, к сожалению, столь ничтожна и столь горячо оспаривается, что попытка такого повторения, очевидно, была бы бесполезна. По­этому, при изложении связи между надстройкой . войны и экономическим ее базисом, мы решили рассматривать политические вопросы только с той стороны, с которой они рисуются военному специалисту; мы и сами отдаем себе отчет и предупреждаем читателя, что наши заключения по вопросам политического характера — хлебные цены, город и деревня, покрытие издержек вой­ны и т.д. — представляют лишь один из многих мотивов, коими должен руководствоваться поли­тик при решении этих вопросов. Это не ошибка, если сапожник критикует картину знаменитого художника с точки зрения нарисованного на ней сапога. Такая критика может быть поучительна даже для художника".
        "Нам удалось сохранить за нашим трудом до­вольно скромный объем путем отказа от подробного изложения военно-исторических фактов. Мы ограничились лишь ссылкой на них. Несмот­ря на такое сужение военно-исторического материала, наш труд является размышлением над ис­торией последних войн (выделено А.К.).
        "Но мы не собирались написать нечто вроде стратегического Бедекера, который бы охватил все мельчайшие вопросы стратегии. Мы отнюдь не отрицаем пользы составления такого путево­дителя, лучшей формой которого, вероятно, явился бы стратегический токовый словарь, ко­торый с логической последовательностью уточ­нил бы все стратегические понятия. Наш труд представляет более боевую попытку. Мы охвати­ли всего около 190 вопросов, казавшихся нам бо­лее важными, и сгруппировали их в 18 глав".
       "Наше изложение, порой более глубокое и проду­манное, порой, может быть, недоконченное и поверхностное, представляет защиту и проповедь известного понимания войны, руководства подго­товкой к войне и военными действиями, методов стратегического управления. Энциклопедический характер чужд нашему труду".
        "Мы отнюдь не предлага­ем брать наших заключений на перу; пусть чита­тель присоединится к ним, внеся, может быть, известные поправки, проделавши сам работу ана­лиза над сделанными ссылками; истинно лабораторное изучение (выделено А.К.) теории стратегии получилось бы, если бы кружок читателей взял на себя труд повторить авторскую работу — разделил бы между своими членами ссылки на различные операции и, продумав их, сравнил бы свои раз­мышления и заключения с теми, которые предла­гаются в настоящем труде. Теоретический труд по стратегии должен представлять лишь рамки для самостоятельной работы изучающего ее. Ис­тория должна являться материалом для самостоятельной проработки, а не иллюстрирующими, часто подтасованными примерчиками для заучивания" (выделено А.К.).
        "Многие, вероятно, не одобрят отсутствия в труде какой-либо агитации в пользу наступления и даже сокрушения: труд подходит к вопросам наступления и обороны, сокрушения и измора, маневренности и позиционности совершенно объективно: цель его — сорвать плод с древа познания добра и зла, посильно расширить общий кругозор, а не воспитывать мышление в каких-либо стратегических шорах".

См.: Свечин А.А. Стратегия. М.;СПб.: Кучково поле, 2003. С. 34-36.